Версия для слабовидящих
12+

Вторник, 21 ноя: с 10:00 до 18:00
Территория музея открыта с 10:00 до 18:00
Касса работает до 17:30
Посмотреть расписание

Ветераны: Журавлёв Иван Григорьевич

Журавлёв Иван Григорьевич

Гвардии капитан

Биография записана со слов отца дочерью Ольгой Журавлёвой в 2007 году

Гвардии капитан Иван Григорьевич Журавлёв родился в крестьянской семье в деревне Кондратьево-1 Санчурского района Кировской области 27 января 1918 года. Родители Ольга Филипповна Киселева, отец Григорий Иванович Журавлёв. Детей было семеро, пять сестер и два брата. Отец самый младший.
Мой отец рассказывал, что еще до войны, когда он прибыл служить на Дальний Восток, его спросили: «Откуда?» Он ответил: «Кировская область». И услышал в ответ: «Знаем-знаем. Мы ребята-санчурята — кировская родина. Из нагана вылетает пуля — как смородина!». Санчурские были напористые, предприимчивые.
Папа говорил, что их семья была самая зажиточная в деревне. Есть фото большого 5-стенного дома. Дед Григорий никому из семьи не давал сидеть без дела. Только кончат жать рожь, молодые хотят погулять, отдохнуть, но снова идут в поле: соседу помогать жать за лишний мешок зерна. Накопив деньги, в 1920-х годах дед построил ветряную мельницу. Папа вспоминал, что дед не спал глубоко ночью, услышав ветер, брал 6-летнего Ваню и шел молоть зерно. Один он ночью идти на мельницу не хотел, потому что боялся нечистой силы. Брал папу с собой ночью и в баню, где дед валял валенки. Папа возил в тележке на поле маленькую племянницу, где его старшая сестра кормила малышку грудью прямо на поле. Женщины жали серпом рожь, ходили в лаптях. Это были 1923-(19)24 годы. В конце 20-х годов их семью раскулачили, мельницу забрали. Брата Якова арестовали, но вскоре выпустили.
В школу Иван пошел с 9 лет. В пятый класс ходил один каждый день в село Люмпанур за 7 км от Кондратьева. Один из всей деревни окончил 7 классов. Несколько раз бросал школу, но его сосед встречал и спрашивал: что, опять бросил? Папе становилось обидно, и он возвращался в школу. Затем учился в лесотехническом техникуме в городе Мариинский Посад Чувашии. Окончил его в 1939 году. В армии с октября 1939 года. Служил на Дальнем Востоке. Место службы — Биробиджан, Ленинский р-н, пос. Новый на берегу Амура на границе с Китаем. Был командиром орудия в противотанковой батарее в стрелковой дивизии. С началом войны получил звание младшего лейтенанта и в должности командира отдельного огневого взвода противотанковой батареи учил стрелять из пушек молодых солдат, которых отправляли на западный фронт.
До 1943 года находился там, хотя писал просьбы отправить его на фронт. Был направлен в г. Минусинск на курсы подготовки офицеров артиллерийской службы: с марта по июль 1944 года учился на командира артиллерийского взвода. Летом 1944 года переведен в Гороховецкие военные лагеря для формирования части на фронт. В Гороховецких военных лагерях познакомился с будущей женой Любовью Васильевной (26.01.1923 — 30.07.2002), которая работала зубным врачом на Гороховецком военном полигоне.
С ноября 1944 года на фронте. Участник боев в Польше и Германии. Служил в 61-й армии генерала Белова, в 75-й гвардейской дивизии (была раньше 96-я, звание гвардейская получила за Сталинград), в 84-м отдельном артиллерийском дивизионе. Командовал тремя 76-мм пушками — командир взвода в батальоне истребителей танков. Дважды ранен, контужен. С декабря 1945 года непрерывные бои и марши. 12 января 1945 года 84-й гвардейский дивизион, где служил отец, занял оборону на реке Пилице. Прямой наводкой расстреливали пулеметы и наступающие танки немцев. Оборона немцев была прорвана.
Следующий бой разгорелся у железнодорожной станции. Форсировали Одер и с жесточайшими боями продвигались к Эльбе. Был тяжело контужен — лопнули обе перепонки и получил осколочное ранение обеих ног. Но в госпиталь не пошел. 27 апреля вышли к Эльбе, где встретились с англичанами. Северные части немцев были отрезаны на подступах к Берлину.
После окончания войны служил в г. Нордхаузен начальником штаба артиллерийского дивизиона. Летом 1946 год часть перевели в Россию в город Тулу. Там служил несколько месяцев, демобилизовался в 1946 году осенью в должности заместителя командира батареи, хотя ему предлагали учиться дальше и продолжить службу в армии.

Награжден боевыми орденами Отечественной войны I и II степени и орденом Красной Звезды, медалью «За Победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», юбилейными медалями, медалью «За трудовую доблесть». Ветеран войны, ветеран труда, инвалид войны.
В отцовской семье погибли на войне 5 мужчин, в том числе и его брат Яков Григорьевич Журавлёв, попавший в плен под Вязьмой и умерший в 1942 году в концлагере в Австрии. А воевали еще человек семь.
Осколки в ноге так и остались с ним. Позже на Синей Осоке эту же ногу переломило упавшее бревно — раскатились сложенные бревна на лесозаготовках
После войны папа работал начальником лесоучастка в леспромхозах Марийской АССР (Огибное, Юрино), лесоучастка Танги на Северном Сахалине, в Ивановской области, пос. Синяя Осока), мастером в Ивановской областной типографии.
Двое детей, трое внуков, трое правнуков.
Скончался в 2007 году 21 декабря, не дожив два месяца до 90 лет.

КАК НЕЛЬЗЯ ВОЕВАТЬ
(Воспоминания Ивана Григорьевича Журавлёва написаны в 2005 году)

В январе 1945 года 75-я гвардейская дивизия 61-й армии 1-го Белорусского фронта прорвала немецкую оборону за Вислой и обошла Варшаву с юга. После этого польские войска без особого труда заняли столицу Польши, а наша армия была направлена строго на север. Задача — уничтожить все немецкие войска, расположенные восточнее реки Одер. К началу февраля там была сосредоточена большая немецкая группировка. Выполняя требования высшего командования, командующий 1-м Белорусским фронтом маршал Г.К. Жуков принимал все меры для быстрейшего разгрома противника. Надо было выручать союзников, которых немцы, несмотря на десятикратное превосходство последних, отбросили на 200 км назад к проливу Ла-Манш. Сроки подготовки наступления были сокращены, перенесены с 19 января по 13-е. Наши дивизии вступили в тяжелейшие бои. Каждый взятый километр давался большими человеческими потерями. Немцы сопротивлялись отчаянно. Впереди наших частей двигалась приданная 61-й армии танковая армия.
В тяжелейших боях при подходе к Одеру в районе города Альдама танкисты встретили упорное сопротивление немцев. Двадцатидневные непрерывные бои с немцами истощили силы танковой армии. Задачи командования зачастую не выполнялись. Командование 61-й армии всю артиллерийскую бригаду на механической тяге бросило на помощь танкистам. Бригада была распределена по частям танковой армии с задачей любыми путями выйти к Одеру.
Положение было критическим. Одно немецкое село полк не мог взять неделю. Две трети села были наши, а треть немцы не отдавали. Я с орудиями находился на огородах, за домами, и ждал приказа командира батальона майора Анисимова. И вдруг во второй половине дня предо мной предстал гвардии майор Григ, заместитель командира артиллерийского дивизиона по политической части. В сильном опьянении, с наганом в руке, матерясь, он набросился на командира орудия Козарьяна, приказывая немедленно прицепить пушку к студебеккеру и идти вперед, отбивать у немцев село. Студебеккер находился рядом, за домом. Водитель Титов, москвич, вскочил в кабину, развернул машину, задом подъехал к пушке. Григ скомандовал расчету: «В кузов!», — сам сел в кабину и приказал ехать на передовую, которая начиналась через девятьсот метров в конце улицы. Через сто метров от передовой, за селом, начинался лес, там занимал оборону немец со всеми видами вооружения.
Когда студебеккер разворачивался, я махнул солдатам рукой. Расчет на ходу выпрыгнул из кузова. А машина на бешеной скорости помчалась под немецкие снаряды. Я с бойцами, пригнувшись, бежал за машиной по соседней параллельной улице. Первый снаряд взорвался перед студебеккером, второй через минуту перелетел через машину и взорвался позади. Водитель резко свернул во двор, машина укрылась за домом, а пушка застряла в воротах.
Григ почти протрезвел и пытался с водителем отцепить пушку, но она не поддавалась без выравнивания прицепа. Я позвал расчет, водителя посадил в машину и по команде, сдавая машину, мы отцепили пушку. Казалось, все было сделано, машина отъехала. В это время раздался сильный удар в станину пушки и командир орудия Козарьян упал на землю рядом со мной. Правая нога его была почти совсем оторвана выше колена. Я снял поясной ремень и туго перевязал ногу. Последнее, что сказал Козарьян: «Товарищ лейтенант, засеките время», — и потерял сознание. Мы знали, что с таким ранением больше двух часов без медицинской помощи не прожить. В станину пушку попала немецкая болванка, осколками были ранены солдаты. Пехотинцы грузили своих раненых на студебеккер. Я присел, стал снимать сапоги. Все портянки были в крови. Майор Григ, наконец, взяв себя в руки, приказал мне ехать в госпиталь и оставаться там.
В деревне, где находился штаб дивизии и дивизиона, прямо во дворе немецкого дома на трех столах хирурги оперировали раненых. Недалеко от нас вела наступление танковая дивизия, и раненые поступали непрерывно, в основном это были танкисты.
Я нашел рабочих, машину разгрузили, раненых положили в доме напротив. Очередь до Козарьяна так и не дошла. Он умер через четыре часа, не приходя в сознание. Выпускник Ереванской консерватории, он часто между боями играл для нас на скрипке, которую всю войну возил с собой в вещмешке. Прошел всю войну, участник Сталинградской битвы, и за три месяца до конца так нелепо погиб. Позже я написал его сестрам в Ереван, что он пал смертью храбрых в бою, они ответили мне. Каким горем была для них смерть любимого брата!
На машине я доехал до своей санчасти. Наш фельдшер Белаш разрезал сапоги, протер раны на ноге спиртом, налил и мне. Уснул я крепко. Утром проснулся: обе ноги забинтованы и опухли. Белаш мне и сообщил о смерти Козарьяна. Отлежавшись, я уехал в свою часть, а осколки всю жизнь со мной, как память о том неудачном дне.
За неделю боев наш полк закончил зачистку только двух улиц. Вот и приехал, получив разнос от начальства, гвардии майор Григ воевать против немцев с одной пушкой. На его счастье немцы этой ночью оставили село и ушли все в лес. Мы об этом еще не знали. Оттуда и обстреляли нас. Безусловно, за гибель Козарьяна Григ никакой ответственности не нес, также как и награды за «героизм» не получил. А выговор ему комдив вмазал. А в бога-душу-мать все на войне ругаются. Нервишки сдают, когда начальство расстрелом пригрозит.

ПСИХИЧЕСКАЯ АТАКА ЭСЭСОВЦЕВ
Мой взвод с двумя пушками ЗИС-76 был придан танковому батальону, который уже четыре дня вел бои за овладение немецкой деревней Регулы. В трех километрах от деревни большая магистраль, по которой передвигались немецкие войска, захватив ее, мы отрезали бы большую группировку войск противника. Немец любыми путями пытался удержать эту деревню. В нашем батальоне оставалось три танка и с роту пехоты. У немцев пехоты было в три раза больше, но была только одна самоходка против наших танков. Мы атаковали ежедневно, но выбить их из деревни не могли.
Мои артиллеристы расположились у песчаного карьера в трехстах метрах от деревни. Было нас человек пятьдесят, вооруженных только карабинами и личным оружием. Задача была вести огонь по деревне.
Чувствуя, что мы вот-вот прорвем оборону, в 10 часов утра немцы бросили против нас эсэсовский батальон, порядка двухсот человек. Засучив рукава, пьяные головорезы, пригнувшись, незаметно подошли к нам на расстояние 200 метров. Приближение их также прикрывал гребень карьера. Неожиданно немцы появились во фланге нашего батальона, в тылу артиллеристов-минометчиков. Выйдя из-за насыпи, эсэсовцы открыли по нам автоматный огонь. Мы отстреливались, укрываясь за деревьями и из небольшой канавы, неся большие потери. Они же почти не падали. Мою команду заглушал треск немецких автоматов и наших выстрелов. Я понимал, что все мы здесь погибнем, если не у карьера, то в нем.
Нужно было идти в контратаку и пытаться прорваться. Иначе — смерть.
И в этот критический момент в рядах нападавших возникло замешательство. Они стали падать, некоторые повернули назад, не дойдя до нас сто пятьдесят метров. Я вскочил на ноги и с криком: «За мной, в атаку!», побежал навстречу немцам. Те повернули назад, подставив нам спину. Наши хлопцы, воспрянув духом, бросились за врагом. Из двух сотен за высоткой скрылось не более трех десятков. Остальные были добиты или взяты в плен.
Что же произошло? Оказывается, рано утром экипаж нашего танка отъехал за деревню ремонтировать машину. Тихо занимались ремонтом и совсем неожиданно стали свидетелями боя. Эсэсовцы оказались всего в двухстах метрах от них прямо под прицельным огнем. Прямой наводкой танкисты били по атакующим из крупнокалиберного пулемета, из обычного пулемета в танке, плюс из ручного пулемета Дегтярева, оказавшегося с ними. Вот этот смертельный огонь трех пулеметов и пушки и спас нас от неминуемой гибели. Надо сказать, что немцы до последних дней войны сражались насмерть.
После этой неудачи утром танкисты без труда выбили немцев из деревни. У оборонявшихся закончились все резервы. Оставив деревню, они оставили и станцию с узлом пересечения всех дорог. И наш приданный танковый корпус через двадцать дней беспрерывных боев был выведен из боя. Через 10 дней мы вышли на берег Одера. Немцы оставили побережье до самого Кюстрина. И только 16 апреля весь 1-й Белорусский фронт перешел в наступление, и наша 61-я армия форсировала Одер, обойдя Берлин с севера, а 27 апреля вышла к Эльбе, тем самым отрезав все части на севере от Берлина.
Встречей на Эльбе с англичанами мы закончили войну. С октября держали границу с американцами, за Эльбой в районе г. Норхаузена.
Американцы пустили нас на территорию, спустя 6 месяцев после того как вывезли все трофеи из зоны оккупации, в том числе подземный завод, расположенный под горой по производству самолетов-снарядов ФАУ-1 и ракет ФАУ-2, находившийся недалеко от Норхаузена. В войну на этом заводе работали 30 тысяч заключенных из соседнего концлагеря Дора. После освобождения один из советских военнопленных из этого лагеря остался служить у меня ординарцем.

ПЛАН ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ
О работе на лесоучастках страны
(Воспоминания Ивана Григорьевича Журавлёва написаны в 2002 году)
В СССР самыми тяжелыми по условиям труда являлись два министерства: угольное и лесное. Если у шахтеров были хорошие льготы и высокая оплата труда, то в лесном — никаких льгот не существовало. А работать в лесу было очень сложно и тяжело. Мало того, что леса у нас расположены в северных районах с суровым климатом, мешают работе дождь, ветер, морозы, снегопады, а летом — гнус, жара. Кажется, вся природа вредит нормальной деятельности человека.
Мешал работать и низкий уровень механизации в лесном хозяйстве. Если по ракетам мы были впереди планеты всей, то механизация в лесу тащилась с отставанием на десять-пятнадцать лет. Мы от всех стран отставали по заготовке и вывозке леса. Вина в этом была только в бездарности руководства страны.
В лесной промышленности я проработал 20 лет. Это были годы становления лесной промышленности СССР с 1935-го по 1960 год, за исключением военных лет. С 1939 по 1946 год я служил в армии и был на фронте, а после войны год служил в Германии. Там я увидел, как продуманно работает лесная отрасль в Германии.
Вся наша система, считающаяся плановой, была как неорганизованный разваленный колхоз во главе с пьяницей-председателем. Помню, было партийное собрание после Нового года на лесоучастке «Синяя Осока» в Ивановской области, где я работал после Сахалина начальником участка. Как всегда, лесная промышленность не выполнила годовой план, соответственно наш леспромхоз и трест тоже не выполнили план. Партийные органы по команде сверху проводили отчетные собрания на местах, всех ругали, снимали с постов. Я сделал отчетный доклад, больше говорил о плохой организации труда, о том, что нам не помогают сверху, заверил, что будем безусловно стараться работать лучше. Представитель райкома, инструктор, мастер работать языком, здорово нас отругал, что мы плохо мобилизовались и подводим товарища Сталина. Он даже не разобрался, что мой участок, единственный из всего леспромхоза, выполнил план первого квартала.
Демобилизовался я из армии в 1946 году, поработал в леспромхозе в Марийской АССР три года, уволился и переехал в Чувашию начальником лесоучастка «Южный» Кирского леспромхоза. Это был новый лесоучасток с большими перспективами. Жилья было мало, о нем не думали, поскольку был нужен только план, даже лежневую дорогу не доделали. Вот, думаю, попал из одной ямы в еще более глубокую. В леспромхозе мне толком ничего не объяснили — все увидишь сам. На месте предстала нерадостная картина. Участок работает всего год и 6 месяцев. План заключался в заготовке леса, трелевке на склады в любом, удобном для подъезда машин месте. Погрузкой и вывозкой занимается леспромхоз. Дорога есть, машины есть, трактора, газгены есть, нужное начальство есть, а плана нет — возить машинам нечего. Нужен по штату начальник и технорук. Откровенно говоря, на 30 человек штата нужен был лишь один мастер, грамотный и честный. С укрупнением участка можно постепенно увеличивать план заготовки и трелевки леса. И не забыть о жилье для людей.
Придя в лес, я увидел преступное безобразие на трелевке леса тракторами. Вальщики леса получали за валку каждого дерева в зависимости от диаметра ствола на высоте груди. Есть такие расценки. То есть мастер заранее измеряет все деревья на делянке и выписывает наряд. А дальше — как хотят. После такой валки трактористы чокерами за вершины вытаскивают хлысты, как после сильнейшего бурелома. Комплекта чокеров хватает на две-три смены. Даже центральный трос рвется, обрываются вершины хлыстов, трактор все время на дыбах. Спрашиваю трактористов, какой у них заработок, оказывается, делают за день только половину нормы. Спрашиваю вальщиков, сколько зарабатывают — те молчат, улыбаясь. Так происходило с первых дней работы участка. Все три новых трактора уже требуют ремонта. Вот и разгадка невыполнения плана. Посмотрел ведомость: зарплата вальщиков все время не менее 300 % плана — все они стахановцы во главе с мастером Кудряшовым — натуральным алкоголиком. Войну всю пробыл Кудряшов на броне.
Я сел в лесовоз и поехал в леспромхоз к начальству. Заодно переговорил и с главбухом о финансах леспромхоза. Дела неважные, все жили только за счет лесозавода. Производимые им пиломатериалы и тара покрывали все.
Когда сказал парторгу о липовых стахановцах, которых нужно судить вместе с мастером, он на меня посмотрел по-другому: смотри ты, поосторожней. Разговор с директором не добавил ничего нового: ты начальник, сам решай.
На следующий день появился мой первый приказ по лесоучастку: «Валку леса и трелевку объединить в одну бригаду, оплату производить по стрелеванной древесине. Сводку ежедневно сдавать в контору. Мастеру Кудряшову за появление на работе в нетрезвом виде объявить выговор». Приказ вызвал бурю гнева у вальщиков. Все они задержались в конторе — они свою норму часа за 3–4 делали. Лес находился в сосновом бору в полной спелости без подлеска. Лучше вряд ли где найдешь. Участок заложен правильно, за 6–8 км от железной дороги.
Утром вальщики во главе с мастером явились с претензиями. Я их выслушал и сказал, что те, кто не доволен, могут писать заявление на расчет. Сказал, что могу на них пожаловаться — лучше сразу прокурору, так как вся их работа дело уголовное: за год они половину денег получили за счет приписок мастера.
- Нет, у нас все законно, — возмутились вальщики.
- По данным лесхоза в вырубленных вами делянках деревьев меньше на 647 штук.
Я это сказал, даже не сверяясь с данными, да их у меня и не было. Они были в леспромхозе. Я мог на глаз определить состав любой лесосеки с минимальной ошибкой. Я в лесу вырос и 4 года Марпосадского лесотехнического техникума мне дали очень много. Преподавал лесозаготовки педагог-умница. Спасибо ему.
Мои противники сникли, поняли, что попали. Мало того, что деревья приписывали, еще и диаметры стволов завышали. Мастер лишь раз обмерял одну делянку, а остальные подгонял к зарплате. Проверить сложно — спилили деревья под корень и увезли. В лесхозе тоже не все точно считали при закладке пробных площадок: зависело от условий работы, был ли гнус. Когда я намекнул им о диаметрах, всех как ветром сдуло. После обеда я пришел на делянку и увидел небывалое. Вальщики вместе с трактористами чокерели хлысты. Все были довольны.
Вечером тракторист Чураков со сцепщиком Бессоновым зашли в контору. Чураков сказал: впервые сделали план трелевки на 100,5 %. Спасибо вам, начальник, что разорили гнездо этих рвачей.
После этого дня план трелевки выполнялся как закон, и отвечал за него мастер Кудряшов. Пьяным я его на работе не видел, но запах перегара был частенько. Для меня это была слишком маленькая нагрузка. Впервые о новом участке заговорила районная печать. Выполнять план нам не мешало ничто. За три месяца у нас создался запас леса на складах на десять дней вывозки леспромхозом. Я уже шумел, чтобы быстрее вывозили — иметь летом штабеля леса было опасно в пожарном отношении. Убеждал, чтобы возили в две смены, если машин не хватает. Участок мой выполнял план в среднем на 120 %. Производительность по трелевке у тракториста Чуракова дошла до 115%. За успехи в 1952 году ему присвоено было звание Героя Социалистического Труда. Я в это время работал уже на Северном Сахалине.
Случилось так. Приехал один раз в леспромхоз, разговорился с начальником отдела кадров Демидовым. Бывший фронтовик, майор. Я пожаловался ему, что надо уходить. Жилья нет, живем три семьи в одном домишке. Строительство жилья совсем прекратили. Участок работает хорошо, но все думают о плане, а не о жилье. Технорук с работой без меня справится, а мне надо уезжать и немедленно. Демидов и говорит:
- Слушай, Григорьич, есть место. Москва спрашивала: надо найти дельного начальника лесоучастка со специальным образованием на Сахалин. Оклад две пятьсот в месяц, каждый год 20 % надбавки, подъемные на семью 10–12 тысяч. Как подходит?
15 мая 1951 года я получил пропуск, приехал в Москву в Министерство. Там выдали аванс 10 000 рублей. Поездом в плацкарте выехал с женой Любовью Васильевной и пятилетним сыном Володей во Владивосток. Во Владивостоке пять дней ждали пароход. Плыли в трюме вместе с заключенными. Высадили нас в порту Корсакова Сахалинской области. Через час поезд доставил нас в Южно-Сахалинск в трест Сахалинлес. Несмотря на то, что после войны на южной части Сахалина создавались новые леспромхозы, меня направили в старый леспромхоз в город Александровск-Сахалинский, потому что там леспромхоз годами не выполнял план лесовывозки и сплава. Государство отпускает достаточно средств на развитие леспромхоза, а взамен — чуть больше половины отдачи. Хотя предприятие и не было под японцами. Что плохо: даже на строительство средства используются не более чем на 60 %. А 80 % рабочих живут при этом во временных тесных бараках-клоповниках, построенных японцами. Производительность труда не поднимается выше 60 %. Кадров безусловно не хватает, а имеющиеся используются плохо.
После Второй мировой войны южный Сахалин вместе с Курильскими островами вновь стал нашим. Но руководство за пять лет так и не смогло организовать работу по заготовке и вывозке леса. Кажется, есть все: лучшие кадры партия направляла с материка, работники грамотные, честные, технику новую присылали. После войны вместо танков тысячами выпускались трактора. Как всегда, делалось все с доделками и переделками, но делалось. Например, трелевочный трактор КТ переделывался 5 раз, электропилы — три раза.
Леспромхоз встретил меня настороженно. Начальники у них менялись каждый год на обоих участках: ближнем — Танги, в 50 км по берегу пролива, и Хоэ, в 60 км дальше на север. Оба участка стоят на реках на берегу Татарского пролива. Учитывая приливы, скалы, море, транспортная связь с Александровском была очень плохой. Летом в основном добирались до райцентра пешком и на лошадях. В Татарском проливе редкая неделя обходилась без штормов. В летнее время погрузка пароходов отнимала треть рабочих. Остальные: в отпусках, на больничных и, кто как может, симулирует. Летом в лесу очень трудно: гнус просто невыносим. А сделать план года за сентябрь-апрель практически невозможно. Я оказался в тяжелом положении. Необходимо было менять всю технологию производства.
Коллектив лесоучастка Танги вместе с двумя подучастками по реке составлял около трехсот семей. На центральном участке был рыбзавод из тридцати хозяйств, рыбколхоз из 15 хозяйств, сельсовет, база Сахторга из 12 хозяйств, почта и телеграф. Конный обоз в 80 голов, пилорама и шпалорезка на верхнем участке Веркин ключ. Лес пилят электропилами, зимой возят к реке на финских санях за 4 км. Летом в лесу народ не работал: жара и гнус. В основном болтаются туда-сюда, на погрузке пароходов занято 30 %. Встретили меня всем поселком, чуть ли не с музыкой. Мне сказали, что каждый год всех начальников встречаем так. А как уезжают — не знаем. Погрузились на подводу, хотя весь наш багаж состоял из двух фанерных чемоданов и узла с постелью. Спрашиваю, куда заселите? Все обычно начинают жить у пилоточа Одегова. Барак у него большой — места хватит. Это вглубь поселка метров 300 от моря. И так наши дорожные приключения, начавшиеся 15 мая, закончились 15 июня. Путешествие с материка на Сахалин: поезд, пароход, поезд, автомашина и катер с кунгасом в 20 тонн. Никаких пирсов у наших поселков нет, катер болтается у маленького бревенчатого сруба в 5 метров длиной. В шторм 3 балла угоняют катер в Александров в крошечную гавань.
Не успел я познакомиться с народом, как пришла телеграмма: «Завтра к 12 часам становиться под погрузку пароход „Бурея“, принимайте и грузите без простоя, Акулов». Всю организацию я возлагаю на технорука. К вечеру бригада укомплектована, нужный народ с участков вызван. К 9 часам утра бригады у конторы. Пароход подошел к 12, примерно в километре от берега бросил якорь и дал гудок. Погрузка рейдовая — в трюм парохода, стоящего на рейде там, где захочет капитан, в километре или в трех километрах от берега. Время пошло, простой каждого часа стоил 360 рублей. Я подошел к берегу для посадки на катер и увидел странную картину: половина рабочих пьяна, мотаются из стороны в сторону, и плевать им на план, на простой. Мастер сплава Гамаюнов и технорук Пашков разводили руками, а некоторые рабочие еще допивали в столовой. Это были лучшие рабочие участка — костяк, от которого зависит весь план. Такой подлости я не ожидал.
Надо сказать, этот костяк составляли бывшие ссыльные, кулаки. Крепкие хозяева, они не спешили вступать в колхозы, зная, что поначалу туда записывались лишь деревенские лодыри. В тридцатые годы в период коллективизации было раскулачено и сослано в Сибирь более трех миллионов лучших тружеников. В войну Сталин проявил милость и разрешил сосланным завербоваться на Сахалин. Так в Танги приехали 20 семей раскулаченных крестьян разных национальностей. Вот эти люди, все с большими семьями, жили по всем лесоучасткам. К этому кулацкому костяку присоединялись и другие хорошие рабочие. Пожив несколько лет на Сахалине, народ убедился, что жить здесь выгоднее, чем в сибирской глубинке. Картошка растет, рыбы можно всегда наловить — особенно если живешь в одном месте с рыбаками да рядом с морем и рекой. Зимой рыбаки три месяца ловят навагу в 100–200 метрах от берега во льду и в снегу, сдают ее на рыбзавод и себе берут вволю. Сахалинская навага жирнее и вкуснее любой другой. Ее можно собирать даже в апреле в снегу — она никогда не портится. Оттепелей там не бывает.
Если человек проработал пять лет, он уже Сахалин не покинет. Через 3 года 6-месячный оплачиваемый отпуск. Кто бы не уезжал на материк, обязательно возвращался. Цены на продукты были такие же как на материке. Через пять лет все они получали двойной оклад, то есть дневной заработок плюс тарифная ставка повременщика. Например, моторист электропилы Буханкин делал норму за смену на 105%. Заработал за норму 52 рубля плюс оплата сверх нормы еще 23 рубля и плюс тарифная ставка за выслугу 40 рублей. Итого Буханкин заработал за смену 115 рублей. У возчиков тариф чуть ниже, у трактористов на чурке — 73 рубля. За месяц хороший заработок получается, если каждый день рабочий выполняет норму, а еще больше, если перевыполняет, что они и старались делать любыми путями.
На пароход посылать было некого. Я дал команду начинать погрузку через 4 часа, запретив торговлю спиртом на время погрузки везде. Мастера послал на катере принять пароход при условии, если он встанет на место, т.е. не дальше трехсот метров от берега — документов никаких не подписывать, это я сделаю сам. Капитан уже дал телеграмму в район: «Пароход простаивает, к погрузке не приступали. Щукин». Четверых рабочих я снял с погрузки, перевел на год в разнорабочие, т.е. с зарплатой не более 1000 рублей в месяц. О трудовом кодексе я не думал: никто ни разу по жалобам не приезжал в Танги, потому что дорог до поселка не было. Пешком в город ходили только наши рабочие.
Одновременно дал телеграмму в Александровское пароходство, копию в горком ВКП: «Пароход принять не можем. Стоит за 2 км в море, глубина позволяет встать в 300 метрах. Начальник Журавлёв, парторг Урунчиков». Через пять часов бригада выехала, и началась битва за план. Как мы ни бились, простоя получилось 8 часов.
На третий день я поехал на пароход. Встретил меня помощник капитана, я попросил о встрече с капитаном, он помялся и пошел доложить. Мне было 33 года, а капитан был старше меня чуть ли не вдвое. Как все, не воевавшие, напускал на себя важный вид. Я представился: «Рад познакомится с капитаном флота, я, к сожалению, лишь капитан батареи, большего достичь не сумел: японцы слишком рано подняли лапки». Тот пригласил меня сесть за стол. Обиделся, что я его по партийной линии здорово поддел. Я все обратил в шутку. К слову сказал ему, что команда просила продать им теленочка вместо солонины. Он совсем стал своим. Расстались мы хорошими друзьями, и небольшое число часов простоя было указано в документах. Итак, первый пароход в десять тысяч тонн «Бурея» капитана Щукина был отгружен без простоя.
За четыре месяца мы отгрузили 11 пароходов. Леса больше не было в пойме, затопляемой приливами. В реке лес был, но без воды он не плыл. Вот тогда встал вопрос о строительстве плотины в 3 км от поселка.
Постепенно план выхода из создавшейся ситуации начал созревать в моей голове: нужно немедленно начинать работы в лесу. В начале августа слепни заедали лошадей. Рабочие тоже старались любыми путями бежать из леса. Два возчика ушли на бюллетени. Вновь прибывшая из Москвы фельдшер за взятки пять лучших возчиков держала на больничном. Она сбежала на Сахалин прячась от судимости, т.к. делала запрещенные тогда аборты. Проверяя списки рабочих у мастера Илюхина, я сразу увидел эту аферу. Мастер тоже знал, но молчал, не хотел связываться. Фельдшеру разрешалось выдавать больничные на месяц. Через неделю — опять на месяц. Я вызвал фельдшера в контору и предупредил, что если эти рабочие завтра не выйдут, я вызываю комиссию из горздрава и передаю материалы в прокуратуру. Она, конечно, зашумела — это произвол. Но утром все указанные рабочие были на месте. Кроме этого еще четверо рабочих со вспомогательных работ закрыли больничные. Потом мне главбух Бессонов дал справку: за лето прошлого года 19 человек по 2–3 месяца гуляли. Средний заработок у них 3–4 тысячи — отдыхать можно. Вскоре эта фельдшер жестоко мне отомстила. Через два месяца после рождения дочери Оли жена тяжело заболела. Фельдшер умышленно поставила неверный диагноз. И два месяца Любу практически не лечили. Она едва не погибла. И только случайная встреча жены с врачом-однокурсницей в больнице г. Александрова заставила медиков начать правильное лечение. А двухмесячная дочь два месяца находилась с няней без мамы.
Было, о чем думать новому начальнику. Руководство леспромхоза не смогло мне ответить, почему из четырех начальников ни один не сумел выполнить годовой план. Хотя отдельные месяцы план выполнялся. Зимой леспромхоз тянул кое-как план на 70–80 %. Лес заготавливается по реке и весной сплавляется к морю. Летом погрузка пароходов систематически срывалась, а основа выполнения плана — погрузка. Зимний аванс съедали пароходы. Мало того, что мы не укладывались в график погрузки, при этом еще несли большие потери древесины. Лес, выведенный на буй, вновь увезти в гавань не было возможности. Леспромхоз в Алесандровском районе, как бельмо на глазу — тянет весь район назад. В основном все другие предприятия района выполняли план: по углю, рыбе, торговле, пароходство и др.
После отгрузки парохода я провел по всем участкам собрания с обязательной явкой всех: и молодых и старых. До этого обошел все дома рабочих, картина была неутешительная. Жилье представляло из себя плохие тесовые бараки, построенные японцами. За пять послевоенных лет участок построил квартир сорок, а нужно срочно еще хотя бы 120. Денег на жилье отпускалось неограниченно — только строй. Лес, пиломатериалы свои, рядом, но не хватало строителей. Мне пришла мысль строить дома всем поселком. Дополнить строительные бригады специалистами и подсобными рабочими. Плотники рубят срубы сразу на мох, обрешечивают, окосячивают, настилают чистые полы и потолки. Остальное делают сами хозяева в нерабочее время, те, кому профсоюз выделил квартиры, с оплатой прорабом по расценкам.
На центральном участке бригада плотников 16 человек состояла из мордвы. Я пришел к ним и спросил, смогут ли они работать в два раза быстрее? Потому что все бараки за три года я хочу разобрать на дрова.
- А ты, начальник, сумел бы построить эти квартиры?
- Да, — сказал я — сумел бы, надо только, чтобы они делали лишь часть работ, а остальное — завалины, черные полы, тамбура, крыть крышу будут жильцы во внерабочее время и получать за эту работу по соответствующим расценкам.
Профком не возражал, тем более, и половина плотников были без квартир. Так началась битва за жилье. У нас было всего два проекта: двухкомнатная и четырехкомнатная квартиры. Строители делали все, что им приказывали, не считаясь со временем. Сначала двигалось вяло, постепенно так пошло дело, что бригады плотников не успевали рубить коробки. Они выполняли 60 % работ, остальные 40 % доделывали хозяева. Работали и в выходные и ночью. Людям надоело жить в бараках-клоповниках. Квартиры выделяли только передовикам. Нарушители жили в бараках. К зиме мы переселили в новые дома тридцать семей. Конечно, все эти квартиры требовали доделок, но жильцы были довольны. Штукатурку разрешалось делать только через год после осадки здания, но хозяева не хотели ждать. Мы разрешили и не ошиблись. Дело в том, что пакли для конопатки не было, тогда строителям наказали глубже пазить и мох не жалеть. Хозяева с первого бревна следили за своей квартирой и помогали плотникам. Это нововведение улучшило качество работ, но первое время были ссоры со строителями.
Материалы для строительства мы делали сами. Лес сплавлялся в пойму по берегу моря. Выбирай любой почти без кантовки. Пилорама работала все время в одну смену. На участке Веркин ключ работала шпалорезка. Вместо шпал производила тес любых размеров. Свой кирпич делали на двух участках. Гвозди для дранки и обрешетки делали из морских тросов. Работали два столяра и три кузницы на всех участках. Лес возили на финских санях, оставленных японцами. От них же остался мерин, по кличке Японец, длиннее на метр наших лошадей. В конюшне он занимал два станка и тащил груза в два раза больше, чем наши лошадки.
За четыре месяца мы сдали столько жилья, что нам не поверили в леспромхозе. Прораб, приехавший закрывать процентовки, был удивлен: за это время ни одна бригада физически не в состоянии сделать это. Покажите, где дома? Тогда пришлось раскрыть секрет. До этого я запретил рассказывать о новшествах, опасался, что начальство не разрешит женщинам лазать по крышам и выполнять другие мужские работы. Большая заслуга в строительстве жилья на всех трех участках принадлежала прорабу Тарасову. Он был профессионал своего дела, имел двадцатилетний стаж работы, опыт больших строек. Но главное, что помогло, это неограниченное финансирование. Оно позволяло строить и хозяйственные помещения: баню для всего поселка. Вместо квартиры сделали отличную баню. Работала 4 дня в неделю. Вода шла по ключу все время неограниченно. Хорошие парные с вениками и все очень дешево. А многие посещали баню бесплатно, в порядке поощрения.
За жилье нас хвалили в районной газете «Красное знамя», дополнительно получили жилье тридцать семей, а о том, что строят дома и женщины, в газете не писали. Сделано, а как — это наше дело.
После второго парохода рабочих с участка Веркин ключ на погрузку не брали. С августа весь участок Веркин ключ приступил к заготовке и трелевке леса. В сводке это до октября не отмечалось. Да и работали они вяло, чуть больше полнормы в день. Но день ото дня все прибавляли и через неделю вошли в график. Участок получил план на заготовку и трелевку леса к реке. Летом этого никогда не делали: чтобы в жару и при массовом гнусе рубить лес. Три электропилы — у каждой по 6 человек. Приступили к работе. Бригады лес не окучивали, так как трелевка шла по 2–3 бревна. Лес валился строго в одном направлении, соблюдая чистые волока. Это необходимо было сделать, т.к. банк перечислял леспромхозу 75 % денег за подвезенную к реке древесину, а остальное поступало на счет после погрузки леса на пароход. Свой план за 1951 год я надеялся любыми путями выполнить. Но задолженность за весну и лето меня пугала.
В сентябре начались шторма и пароходство сняло корабли с вывозки леса. Завершив план погрузки пароходов, я всех бросил в лес на вывозку, задерживая некоторым отпуска, зная, что в октябре-ноябре люди уже сами не пойдут в отпуск. Все равно денег как на отпуска, так и на зарплату не было, кроме небольших авансов. Надо сказать, что так было все годы. А заработок у рабочих вырос намного. Я подготовил им хорошие делянки, где они делали чуть ли не полторы нормы. А за это на полторы тысячи в месяц больше получали, чем раньше. Работать эти бывшие кулаки умели, и деньги на книжках у большинства лежали немалые. Я поощрял хороших работников выделением квартир в новых домах. В дела профорга я не лез, но Урунчикову, председателю профкома, говорил: «Не пропусти этого стахановца». За три с половиной года я всех изучил очень хорошо. Эти люди трудились на совесть. Трудолюбие у них было в крови от отцов и дедов.
Снега еще не было, лес трелевали не дальше ста метров от реки. Правда, он был тонкий, но ГОСТу соответствовал. А чтобы норму возчики делали, писали 200 м. Фактически так оно и было. Для трелевки были сделаны специальные волокуши. Березовая колодка болтами крепилась к специальным оглоблям, имеющим конец из вырытого корня. Они оказались удобнее колесных передков. До снега приходилось усиливать заготовку с окучиванием до одного кубометра.
В конце сентября выпало много снега, и с начала октября все силы были брошены на вывозку леса на склады, хотя хорошая колея стала не скоро. Первые дни дело продвигалось туго. Рабочие часы были уплотнены. Каждый возчик без выполнения нормы не уходил с работы. Стимулом был рубль. Если раньше за смену возчик зарабатывал 100 рублей, то сейчас выходило 140. Через неделю все бригады начали выполнять план, заработок стал устойчивым.
В график вошли к середине месяца на всех участках. Наша задача была выполнить план не только четвертого квартала, но и всего года. То есть при любых обстоятельствах вывезти оставленное на делянках в апреле-мае. Это были сотни кубометров леса. Поэтому надо было возить с опережением графика на тридцать кубометров в день. Мне приходилось все время следить за сводками и регулировать равномерный график. Это было испытание на выносливость работающих. Производительность на всех прямых работах перевалила за 115%. Я требовал от мастеров еще увеличить объемы. На наше счастье погода нам способствовала, мы тянули изо всех сил. Пришлось даже увеличить норму овса коням. Наступило 1 января 1952 года. По сводкам план сделан. А что покажут наряды. 15 января документы в конторе. Бессонов: у меня все нормально — план года есть. Сводка подтверждена. Впервые лесоучасток Танги выполнил план вывоза леса за год. Об этом сообщила районная газета «Красное Знамя». Это была победа всего коллектива.
В сводках фигурировала вывозка леса на берег реки. Я с техноруком и мастером искал самые выгодные лесосеки для зимней заготовки и вывозки. Нам нужны были делянки с хорошим лесом и близкой вывозкой. Имеющийся конский состав план мог выполнить только при этом условии. Нужно было изучить лес по берегам рек Большая и Малая Танги. Лесоустройства никогда не было, лесничество нам подсказать ничего не могло. Предстояло исследовать не менее 50 кв. километров с объемом 50–70 тыс. кубометров леса на корню. Не имея полного представления о наличии леса по берегам обеих рек нельзя вести подготовительные работы к зиме. Дороги и склады нужно создавать до снега. При этом все вспомогательные работы входили в оплату кубометра леса. Поскольку план не выполнялся, никто не интересовался себестоимостью кубометра. Я прекрасно понимал, чтобы получать премии, а они в лесной промышленности не маленькие, надо, чтобы кубометр вывезенной древесины был намного дешевле его плановой стоимости.
В мае на сплав леса и погрузку пароходов выделили самостоятельный участок во главе с мастером сплава Гамаюновым. Нам пришлось передать им несколько семей хороших рабочих, но зато мы освободились от такой сложной работы.
Так в дальнейшем и было в течение трех лет. Премии можно было получать только квартальные и годовые. Учитывая, что пароходы парализуют всю летнюю работу по заготовке леса, я строил выполнение плана на зимние 1 и 4 кварталы с большим перевыполнением плана и премией до 50% к зарплате. За год обязательно получалось три премии: за 1 и 4 кварталы и годовая.
В начале 1952 года поступила команда послать трех рабочих на курсы трактористов. Мы должны были получить три трактора с газогенными установками. Осенью уже будем работать на тракторах. Я добился, чтобы послать четырех человек. Подбирал людей с мастером второго участка Першиным. Трактора должны были работать у него. Я до этого уже три года работал с тракторами и знал специфику. Людей подобрали всех семейных, проработавших на участке более пяти лет. Все уже имели стаж работы на тракторах или машинах. Через четыре месяца они пригнали три трактора на участок, с чем справились хорошо.
За лето мастер подготовил сушилку и чурку — топливо для тракторов — на складе на берегу реки, куда будем возить лес с расстояния до 4-х километров. С прибытием тракторов я обязал самих трактористов сделать утепленный гараж на все машины. Около месяца ушло на освоение трелевки тракторами. Потом работа пошла. Лес был плоховат, тонок, редок, много подлеска. Тогда убедились все в моей прозорливости. Спасибо сказали за сухую чурку, за теплый гараж. Зима на Сахалине всегда холодна. Сквозняк, особенно в распадках, невыносим. С чуркой мы мучались все время. Березовая чурка, даже абсолютно сухая заменяет дубовую или буковую лишь на 60 %. Немцы с 1943 года из-за нехватки бензина перевели весь частный и вспомогательный транспорт на газочурку, только дубовую. В каждом немецком городке торговали чуркой как бензином. У нас в дивизионе при штабе был газген трофейный. Мне приходилось на нем ездить по городам, он мало уступал машинам на бензиновом двигателе. Водитель только должен быть опытным.
Три трактора нам заменили два десятка лошадей на ближних расстояниях. План 1952 года мы сделали с меньшим напряжением, чем за 1951 год. Хотя его сразу увеличили на 20 %. Из Хоэ приезжали к нам за опытом. Когда расстояние до реки увеличилось до 2-х км, я попросил трактор ЧТЗ, который простаивал в Хоэ без дела.
Директором Северосахалинского леспромхоза работал Свирин, фронтовик, полковник. Денег на счету леспромхоза никогда не было. Счет банк держал под арестом. Спасала броня, на которую трест переводил авансы. За неделю перед праздником было совещание у директора леспромхоза. Главный бухгалтер сообщил, что даже аванса не будет — трест отказал. У Москвы они боятся деньги просить. Задолженность по зарплате не менее трех месяцев. Если и поступят гроши за отгрузку, банк все забирает за долги. Все сидим и думаем, что делать? «Да, дела…» — говорит Костин, начальник лесоучастка в Хоэ, имеющий задолженность вдвое больше нашей. Отгрузка пароходов срывается — шторма, простои, штрафы. У них при погрузке скапливалось до трех пароходов. Половина рабочих живут только на авансах. Занять не так просто: потому что все это длится годами.
Я сам часто занимал у старых кадровых рабочих, те по 60–70 тысяч рублей снимали с книжки и под расписку мне давали. Я сам ходил по домам и просил как милостыню на 10–20 дней, обещая вернуть с недополученными процентами. И слово свое сдерживал. Но с каким неудовольством относились к этому жены!
К празднику нас обычно трест авансировал, а тут безвыходное положение. Свирин смотрит на меня, смеясь, говорит:
- Ну, депутат, ты из любой дыры находишь выход, подскажи, что делать?
- Выход есть, нечего голову забивать.
- Это как?
- Дайте телеграмму Лобову в Министерство, через три дня деньги будут на счету, и никто ни копейки не снимет.
- Я об этом думал, но трест строго-настрого предупредил не делать этого, голову обещали снять, — сказал Свирин.
А парторг уже сочиняет: «Москва, Министерство лесной промышленности, Лобову. Прошу пополнить оборотные средства один миллион. Директор С/сахалинского леспромхоза Свирин».
Через 4 дня Александровский банк отоварил весь миллион. Ни одно предприятие в это время не получило ни копейки.
В следующую встречу Свирин мне сказал, что все со мной теперь за ручку здороваются, но горло готовы перегрызть. Управляющий трестом на другой день чуть не плача его спросил, зачем он это сделал, можно якобы было уладит все на месте. Через неделю его сняли. В обкоме и райкоме тоже кое-кого сняли. До народа этим руководителям дела не было, жили только для себя.
Для сравнения соседний участок Хоэ был больше нашего в полтора раза. Условия работы намного лучше. Местность холмистая, но крутых гор, как у нас, меньше. Большинство кадров новые, собраны со всей страны. Половина приехала на Сахалин зарабатывать деньги, не работая. Плохая работа участка развалила дисциплину. Торговля спиртом день и ночь породила массу алкоголиков. Пьющее начальство окончательно развалило коллектив. Прогулы, опоздания, невыполнение нормы было обычным делом. Новое руководство не знало технологии лесного производства, не сумело организовать и сплотить коллектив на борьбу за план. Хотя участок Хоэ стал работать лучше, но до плана им было еще далеко. Производительность труда была не более 85 %, А у нас средняя зимой — 115–120 %. И зарплата у нас была на 600–800 рублей выше. Начальник лесоучастка Хоэ был Костин, грамотный, авторитетный руководитель, но не знал тонкостей лесного производства. Технорук и мастера тоже были слабы в данных условиях. Например, на курсы трактористов они послали молодежь, ни разу не сидевшую за рулем. За 6 месяцев ни один из них не сумел перегнать трактор из города на лесоучасток вместе с механиком, который тоже эти трактора увидел впервые, тем более на газочурке. Я отправил на учебу тех, кто имел стаж работы на тракторах или машинах. Мои трактористы все пригнали трактора, за сутки преодолев 50 км.
К началу зимнего сезона дисциплина в коллективе поднялась, не стало прогулов, опозданий. Зато стали появляться анонимки на нарушение начальником закона в партийные и советские органы. Я ни одного случая нарушения дисциплины не пропускал, в основном наказывал рублем, т.е. переводил нарушителя на низко оплачиваемые работы. Потеряв в месяц 2–3 тысячи рублей самые злостные пьяницы становились трезвенниками. Не менее раза в месяц проводил общие собрания, на которых присутствовали и жены и даже дети. Алкоголиков вызывал к столу и прорабатывал перед всем народом. Со временем любителей крепко выпить не стало в поселке. Пьющим, как исключение, я запретил выдавать деньги на руки. Ежедневно утром жена получала у кассира 10 рублей. Если я узнавал, что выдали деньги, переводил на низкооплачиваемую работу. Это было с моей стороны нарушением трудового кодекса, но это были единичные случаи.
В 1951 году были выборы в местные советы. Горком партии рекомендовал меня депутатом городского совета по Тангинскому избирательному округу. Я был избран единогласно за исключением двух человек, проголосовавших против. Один — возчик Рябов со второго участка. Второй — охотник из тайги, которого я не знал, как и он меня. Я был удивлен, что все единодушно проголосовали за меня. Панибратства с моей стороны не было, я требовал со всех строго соблюдать дисциплину, так же помогал людям всем, что было в моих силах.
А Рябова я дважды наказал строго. Первый раз за прогул, второй раз за отказ подписаться на государственный заём. Надо сказать, заём все недолюбливали, подписка на месячный заработок заметно влияла на бюджет семьи. Но указ Сталина надо выполнять без рассуждений. После войны заёмы изымали у населения 36 миллиардов рублей в год. Зато не пришлось уменьшать курс рубля в тысячу раз, как это случилось в наше время.
Заём я проводил просто: собирал рабочих на собрание, сидел бухгалтер со списком среднемесячного заработка. Я говорил рабочим, что это не просьба, а требование подписаться на среднемесячный заработок и сразу давал обязательство коллективу, что этот заработок гарантирую всем на год и даже с добавкой. А сам подписывался первым, за мной — все наше начальство. Никто, конечно, не надеялся, что через 30 лет что-то получат, все подписывались, веря мне, что я заработок сохраню. В 60-х годах деньги народу все же вернули. А Рябов уперся и согласился подписаться только на 1500 рублей, т.е. в два раза меньше. Я тогда сказал, что перевожу его на разные работы с окладом 1500 рублей. Он вскочил, выругался матом и ушел с собрания. Ко всему этому я обещал ему, что не перезаключу договор с ним на следующие три года. За неделю списки были посланы в леспромхоз со 100 % подпиской. Это был рекорд, наверное, по всему Сахалину.
Через день ко мне на участок пришла жена Рябова в слезах: сказала, что у них четверо детей, что он настоящий дурак, измучил семью скандалами. А сейчас они будут раздеты, что дети подрастают, что он уже согласился подписаться как все. Приехали на Сахалин нищими, сейчас живут хорошо, а зимой зарабатывают до 4-х тысяч, скоро кончается договор, поедем на материк, где не были пять с половиной лет. Сам он не пришел — гордость… Я, конечно, восстановил его на работе. И разговор был окончен. Слово, данное рабочим сохранить зарплату, я сдержал. Увеличилась она к концу года на 300 рублей в месяц, а по некоторым категориям и на 500… Так было все три с половиной года, пока я руководил коллективом. Добавлю, что с Рябовым я договор после его возвращения с материка не перезаключил. Куда он только не жаловался.
Наш участок Танги постоянно начал выполнять и перевыполнять план, два года занимал первое место в тресте Сахалинлес по всем показателям.
Кадры для леспромхоза вербовали на материке без разбора. Нам были нужны здоровые рабочие, лесорубы. Один раз прислали с Украины 30 молодых женщин в туфельках и плащах. Никто из них почти не прижился, за исключением пяти, вышедших замуж за холостяков. При беседе с ними оказалось, что все они жили с немцами и родили детей. Местное население их презирало, и от позора они завербовались на работу в лес. Пополнение поступало часто: две-три семьи в месяц, но большинство не подходило нам. А мы их не могли не принимать. Через полгода приехал к нам журналист из Южно-Сахалинска. Мы долго говорили с ним на эту тему. Я написал ему, кого надо вербовать для лесотреста. Он послал статью в министерскую газету «Лесная промышленность». Через полгода дело улучшилось. Вербовщики были заменены. Статья была очень резкая, были указаны убытки: десятки тысяч рублей. Статья была опубликована под моей подписью. Попал я в неприятное положение. Многих вербовщиков могли судить. Я даже получал угрозы. Но министерство все преследования прекратило. Вербовщики, устроенные по блату, числились за нашим трестом, получали зарплаты, льготы, а фактически никто из них и не был на Сахалине.
Лес — это сложное производство. Особенно так было в период перехода к механизации. Сравнивая с работой японцев, видел, как мы отстаем от них. Об этом мне рассказывали наши рабочие, которые работали с японцами раньше и знали всю их технологию. Японцы грузили пароходы не далее 300 метров от берега. У нас пароходы ставили не ближе 1000 метров, и этого мне удалось добиться большой кровью. Капитан, что хотел, то и делал. Причина одна: внезапный шторм может выбросить пароход на берег. На 3–4 километра от реки японцы весь лучший лес вывезли. Около реки оставили лес, который брать было не выгодно, расположенный на крутых сопках, там, где нет дорог. Никакого соревнования у японцев не было, там рубль был стимулом производства. Узкая специализация была доведена до автоматизма. Если японец — лесоруб, то на всю жизнь. Работают не более двух-трех в одном звене. Пила похожа на наш серп, зубья на себя. Пилит дерево один человек, сидя в снегу. Валит так, чтобы можно было окучить не менее полвоза по намеченному волоку до основной дороги. Лес может окучивать тоже один, пользуясь тобиком. Это березовый кол длиной 2,5 метра. Наконец, шарнирный крючок. Этим тобиком, захватывая за конец, крутит бревно куда нужно. Возчики работают напару. Грузят воз до двух кубометров, не меньше. Все дороги с уклоном к реке. Воз увязывается тросом с лебедкой. Лебедка держит так, что перевернись воз, бревна не развалятся. Сани с подсанками, длина бревен 4–4,5 метра, как и у нас. Длиннее не позволяет река. Сплавляют и грузят лес другие рабочие. У нас вся технология была использована японская. Судя по оставленному мерину, который был больше наших лошадок в два раза, и лошади у них были в два раза сильнее. Японцы платили России гроши за кубометр леса на корню. За 3–5 км от реки весь лучший лес был увезен в Японию. Мало того, что они ограбили свою половину Сахалина, ухитрились вполне законно забрать и наше коренное.
У нас уже были электропилы «Вакоп» весом 22 кг. Бригада лесорубов 5 человек, оплата по коэффициенту. Анализируя предстоящую работу, я видел, что план завышен на 20 %. Лес был за 3–4 км от реки, высоко в горах, ближе к водоразделу. Чтобы вывезти лес требовалось еще как минимум 15 лошадей с возчиками. Получалось, что мне следующим летом надо убегать, как это и делали все предыдущие начальники. Простые рабочие плевали на все. Зимой они норму делали, зарабатывая до 3 тысяч в месяц. На погрузке им платили среднесдельно. Плюс летом за месяц-два среднесдельно по больничному получали. Спирт дешевый, и рядом торгуют день и ночь.
До меня сменились четыре начальника участка. Не удерживались на месте по ряду причин: кто не мог сработаться с коллективом, те кто любил выпить сразу теряли доверие, не разобрались в тонкостях технологии, не нашли контакта с мастерами. Мастера все были хорошие, технорук тоже хорош, но все любили выпить. Бочки спирта с осени были запасены на целый год в магазине. Начальнику Сахторга Рунаеву нужен был план, он торговал спиртом день и ночь, какое ему дело до плана. После любого праздника и даже выходного половина рабочих похмелялась. Я уже жил на лесоучастках и знал об этом заранее. И семь лет службы в армии, и на фронте от рядового до командира батареи приучили к дисциплине. Выпивать я выпивал: на фронте спирта хватало вволю. В поселке я сразу показал, что у меня норма: сто пятьдесят грамм. И только по делу. Ну, например, свадьба, куда меня пригласили или поминки, или торжество. Это знали все и больше никогда не уговаривали. За прогул по пьянке я наказывал только рублем. Хорошего рабочего переводил на вспомогательные работы месяца на два. Вместо трех тысяч получал одну, а работать приходилось не меньше, чем на своей работе. Панибратства не допускал ни с кем, вплоть до технорука — любителя выпить.
Нужно все продумывать: в первую очередь подбор лесосек, размещение дорог, складов. Так организовать труд, чтобы рабочие трудились с радостью, а не со слезами на глазах. Это может сделать только человек знающий тонкости работы на лесоучастке. И когда ему не мешают руководители сверху. Вся система социализма по руководству предприятиями была негодной, районные начальники только мешали работать. Где плохо работают, ищи причину в руководителях свыше в первую очередь.


Биографию, воспоминания, справки, фотографии об отце Журавлёве Иване Григорьевиче подготовила и предоставила в музей его дочь Ольга Ивановна Журавлёва в 2016 году.

Журавлёв Иван Григорьевич. 2005 год

Журавлёв Иван Григорьевич. Германия. 1945 год

Журавлёв Иван Григорьевич. Германия. 1945 год

Артиллерийский расчет. Командир взвода Журавлёв Иван Григорьевич (стоит справа). Германия, деревня Обер-Гебра. 1945 год

Советские войска в освобожденном нацистском концентрационном лагере Дора. Германия. Журавлёв Иван Григорьевич в центре.

Групповая фотография. Журавлёв Иван Григорьевич (второй слева, сидит). 1945 год

Марш на парад победы. Журавлёв Иван Григорьевич во главе колонны. Германия. 9 сентября 1945 года

Журавлёв Иван Григорьевич с супругой Любовью Васильевной и сыном Владимиром. Поселок Огибное Марийской АССР. 1946 год

Военный билет Журавлёва Ивана Григорьевича

Военный билет Журавлёва Ивана Григорьевича

Справка-подтверждение о работе в Северо-Сахалинском леспромхозе Журавлёва Ивана Григорьевича с 1950 по 1953 год

Трудовая книжка Журавлёва Ивана Григорьевича с отметками о работе на северном Сахалине с 1950 по 1953 год

Семья Журавлёвых: Иван Григорьевич с дочерью Ольгой, Любовь Васильевна с сыном Володей. Поселок Танги Сахалинской области. Март 1952 года

Гости у Журавлёвых. Слева Любовь Васильевна Журавлёва, рядом Иван Григорьевич Журавлёв. Поселок Танги Сахалинской области. 1952 год

Журавлёв Иван Григорьевич (сидит в центре) с коллегами по работе лесопункта. Поселок Танги Сахалинской области. 1952 год

Поздравительная телеграмма Тангинскому лесоучастку и Журавлёву Ивану Григорьевичу

Поздравительная телеграмма руководству Тангинского лесоучастка и Журавлёву Ивану Григорьевичу

Любовь Васильевна Журавлёва с сыном Володей. Поселок Танги. 1953 год

Сын Володя Журавлёв на крыльце дома и пес Мишка. Любовь Васильевна Журавлёва стоит в дверях. Поселок Танги. 1952 год

 

Ветераны

Ветераны
Исторические документы
Боевые дествия
Афиша мероприятий
Они защищали родину






















Портал Культура.рф



© Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются
в соответствии с законодательством РФ, в том числе об авторском
праве и смежных правах. Правила пользования сайтом

Свидетельство о регистрации СМИ: ЭЛ № ФС 77 - 52943 от 20.02.2013
Учредитель: ГБУК "Сахалинский областной краеведческий музей"

Зарегистрировано Федеральной службой по надзору в сфере связи,
информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор).
Новости музея
История создания
Слово директору
Ассоциации музеев
Наши партнёры
Положение об учёном совете ГБУК "Сахалинский областной краеведческий музей"
Положение о научно-методическом совете ГБУК "Сахалинский областной краеведческий музей"
Услуги музея
Заказать экскурсию
Экспозиции
Коллекции музея
Мероприятия
Научные исследования
Издания музея
Международные связи
Контактная информация
Гостевая книга




Коммунистический проспект — 29
г. Южно-Сахалинск, 693010
mail@sakhalinmuseum.ru
(4242) 72–75–55
(4242) 72–73–57 (Касса)
Яндекс.Метрика


Сайт администирует Отдел информационного обеспечения